Собирание важностей и интересностей
Category Archives: русский язык

«ДИВО» русская книга рекордов и достижений ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА: Язык, литература, печать:  Книги  

by ankniga

КНИГИ

 

ПЕРВЫЙ УЧЕБНИК

Первый в мире учебник арифметических задач был составлен армянским ученым, математиком VI века Давидом Непобедимым. Экземпляр этого учебника хранится в хранилище древних рукописей Матенадаране (Ереван).

 

БЕРЕСТЯНЫЕ ГРАМОТЫ

Многие древнерусские письма и документы в XI — XV веках… процарапывались на березовой коре (бересте). Отсюда и пошло их название — берестяные грамоты. Первые берестяные грамоты были найдены в Новгороде в 1951 году археологической экспедицией под руководством А. В. Арциховского (1902 — 1978). Буквы процарапывались острой костяной или металлической палочкой (писалом) на специально подготовленной бересте. Большинство берестяных грамот — частные письма, в которых затрагиваются бытовые и хозяйственные вопросы, содержатся поручения, описываются конфликты. Некоторые тексты — шуточного содержания, есть с протестами крестьян против феодальной эксплуатации, списками феодальных повинностей, политическими новостями, денежными документами, завещаниями. За 1951 — 1981 годы найдено около 600 грамот — в основном в Новгороде, несколько — в Смоленске, Старой Руссе, Пскове, Витебске.

 

СОВРЕМЕННАЯ БЕРЕСТЯНАЯ КНИГА

Археограф Наталья Зольникова передала в Институт истории новосибирского Академгородка необычный манускрипт под названием «Стихосложения». Рукопись исполнена на шелковистой бересте тончайшей выделки. Подарок сродни сенсационным находкам при раскопках в Новгороде, однако сибирская берестяная книга создана не в древние времена, а в наши дни в одном из старообрядческих селений на Нижнем Енисее. Оказывается, и теперь еще пишут на бересте, а традицию ее использования для письма принесли в Сибирь первопроходцы, шедшие в «земли незнаемые».

 

ПЕРВЫЕ РУКОПИСНЫЕ КНИГИ НА РУСИ

Самая древняя старославянская рукописная книга «Киевские глаголические листки» написана около 1000 лет назад. А самая древняя русская рукописная книга «Остромирово Евангелие» в середине XI века. Более 900 лет назад мастер книжного дела писец Григорий переписал это Евангелие для новгородского посадника Остромира. Сейчас книга хранится в Санкт-Петербурге, в Государственной публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина.

 

ПЕРВАЯ ТИПОГРАФИЯ

Первая типография на территории бывшей Российской империи была основана в городе Вильно в 1522 году белорусским просветителем Франциском Скориной (до 1490 — не позже 1551).

 

ПЕРВАЯ РУССКАЯ ПЕЧАТНАЯ КНИГА

Первой русской датированной печатной книгой в России является «Апостол» — церковная книга, подготовленная к печати и выпущенная в Москве в 1564 году (в царствование царя Ивана Грозного) первопечатником Иваном Федоровым (ок.1510 — 1583) с участием его ученика Петра Мстиславца. Печатание первой русской книги началось в Москве, в Государственной типографии на Никольской улице (быв. до недавнего времени ул. 25 Октября) 19 апреля 1563 года и было завершено 1 марта 1564 года. Эту дату и принято считать началом русского книгопечатания. Книга содержала 268 листов, размер каждого 21 на 14 сантиметров. Было выпущено около 2 тысяч экземпляров, из которых на сегодняшний день обнаружен 61.

 

ПЕРВЫЙ УЧЕБНИК ЧТЕНИЯ

Первая в России печатная книга для обучения чтению была выпущена более 400 лет назад тоже Иваном Федоровым. Она содержала необходимые правила грамматики, знакомила детей не только с буквами, но и с числами. В ней много поучительных афоризмов, наставлений, изречений.

 

ПЕРВЫЙ БУКВАРЬ

Буквари, да и другие учебники были самыми читаемыми книгами на Руси. Авторами первых русских букварей были справщики (редакторы) Московского печатного двора. Создатель «Букваря языка славенска, сиречь начало учения детем…» (1634 года) — «подьячий сын Василий Бурцев» (Бурцов-Протопопов).

В 1694 году монах Карион Истомин (ок.1640 — 1717), русский поэт и просветитель представил ко двору первый русский иллюстрированный букварь. Каждая буква алфавита сопровождалась рисунком предмета на эту букву. Букварь знакомил с латинской, греческой и польской азбуками. В книге почти полностью отсутствовали религиозные тексты. Предназначался букварь не только «отрокам», но и, что было тогда новым, «отроковицам».

 

ПЕРВЫЕ ЭКСЛИБРИСЫ

Первый экслибрис появился в России в начале XVIII века. Бурный рост книгоиздательской деятельности, книжная торговля с европейскими странами привели к созданию большого числа личных библиотек. Очень крупные по тому времени, хорошо подобранные книжные собрания имели сподвижники Петра I Д. М. Голицын, Я. В. Брюс и другие. Книги их библиотек украшали первые печатные книжные знаки — миниатюры в шрифтовом и гербовом исполнении.

 

ПЕРВЫЕ КНИГИ-МИНИАТЮРЫ

Первой русской миниатюрной книгой считается «Искусство быть забавным в беседах» (1/88 год) размером 65 х 75 миллиметров. В 1855 году были выпущены «Басни» И. А. Крылова размером с почтовую марку. Стихи были набраны мелким шрифтом — диамантом.

Первой советской миниатюрной книгой считается «Конституция РСФСР», изданная в Кинешме в 1921 году. Ее размер 35 х 50 миллиметров.

Фонд отечественных миниатюрных книг насчитывает сегодня сотни названий. Самую крупную коллекцию составляет Пушкиниана, в которой более 50 названий.

 

САМЫЕ МАЛЕНЬКИЕ В МИРЕ КНИГИ

До недавнего времени самой маленькой в мире книгой считался «Кобзарь», созданный украинским микрогравером Николаем Сядристым. Она имеет всего 12 страниц, каждая из которых 0,6 квадратных миллиметра. Перелистывать страницы можно лишь заостренным кончиком человеческого волоса. Книжка сшита паутинкой (толщина нити в среднем равна.0,002 миллиметра). Обложка сделана из лепестка бессмертника. Ее украшает портрет Тараса Шевченко, а также изображена хата, в которой он родился. На крохотных листках через микроскоп можно прочитать 75 строчек бессмертных стихов поэта. Книга хранится в Политехническом музее Москвы.

Позже оказалось, что книжечка Николая Сядристого не является пределом для миниатюристов. Жмеринский умелец Михаил Маслюк создал томик стихов А. С. Пушкина объемом всего 0,064 кубического миллиметра. На обложке книги выгравирован портрет поэта. Если смотреть на книжку невооруженным глазом, то она выглядит пылинкой, ведь она в 15 раз меньше макового зернышка. Если же заглянуть в микроскоп, то можно увидеть довольно-таки пухлый томик — в книге много страниц.

 

САМАЯ БОЛЬШАЯ РУКОПИСЬ

Самая большая древняя рукописная книга — «Проповеди мушского монастыря» на армянском языке. Книга была создана в 1200 — 1202 годах. Ее вес — 27,5 килограмма, формат — 55,3×70,5 сантиметра. В книге 602 пергаментных листа (на каждый пошла шкурка месячного теленка). В 1204 году сельджуки похитили рукопись. Чтобы ее выкупить, жители многих армянских деревень собрали четыре тысячи драхм (1 драхма — 4,65 грамма серебра). Более семи веков рукопись пролежала в монастыре в городе Муше (Западная Армения). В 1915 году мушские армяне, спасаясь от турецких погромов, взяли с собой рукописное сокровище. Ныне книга находится в хранилище древних рукописей Матенадаране.

 

КНИГУ ПИСАЛИ… 268 ЛЕТ

Этот фолиант был изготовлен вильнюсскими переплетчиками в 1670 году. В тот момент все страницы книги были… чистыми. Дело в том, что это была не простая книга. Ее главами должны были стать сообщения о людях и событиях, связанных с пожертвованиями вильнюсскому Кафедральному собору. В книге расписывались самые богатые и знатные люди Вильнюса, сделавшие пожертвования храму. Первыми внесли свои имена король Миколас Карибутас Вишневецкис и королева Элеонора Юзефа. Последняя памятная запись в книге была сделана 268 лет спустя.

 

КАМЕННАЯ БИБЛИЯ

Эту необычную Библию могут увидеть посетители Государственного музея искусств в Грузии. На тяжелых каменных плитах рукой древнего мастера высечено 20 сюжетов на темы Ветхого и Нового Завета. Подобная Библия существует в единственном экземпляре. Ее каменные страницы были обнаружены в высокогорном селе Цебельда в Абхазии.

 

КНИГА ИЗ ТКАНИ

Переплетчица по профессии и вышивальщица по увлечению, Екатерина Ивановна Анохина из Тамбовской области вышила в 1991 году «Женский словарь». На его атласных страницах вышиты имена-символы 52 знаменитых женщин нашей Отчизны — от княгини Ольги до космонавта Светланы Савицкой.

www.bibliotekar.ru/divo/35.htm


Книги

by ankniga

Накорякова K.M.

ОЧЕРКИ ПО ИСТОРИИ РЕДАКТИРОВАНИЯ В РОССИИ XVIXIX ВВ.

Опыт и проблемы

 

М.: Издательство «ВК», 2004.

 

 

НАКОРЯКОВА КСЕНИЯ МИХАЙЛОВНА кандидат филологических наук, доцент кафедры стилистики русского языка факультета журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова, автор статей и книг по истории и методике редактирования.

Основные публикации: книга «Литературное редактирование. Общая методика работы над текстом» – учебное пособие, обобщающее многолетний опыт преподавания этой дисциплины, методические пособия по редактированию материалов массовой информации, составитель сборника избранных работ К.И. Былинского «Язык газеты».

«Очерки по истории редактирования в России XVI–XIX вв. Опыт и проблемы» – 2-е переработанное и дополненное издание вышедшей в 1973 г. книги «Редакторское мастерство в России, ХVI–ХIХ вв.»

 

История русской книги богата примерами редакторского мастерства, но, как правило, мы судим о нем, анализируя уже изданные книги. Сложный и кропотливый редакторский труд остается обычно за пределами наблюдений исследователя. В «Очерках по истории редактирования» рассматриваются книги в процессе их создания, приемы редакторской работы над текстом, накопление редакторских методик, прошедших путь от времен древних книжников, главной заботой которых была точность воспроизведения текста, до сложнейшей работы по изданию полных собраний сочинений русских классиков XIX века.

В наше время, когда редактирование нашло широкое применение в средствах массовой информации, знакомство с образцами редакторского труда для всех, кто причастен к подготовке текста к встрече с читателем, кто интересуется историей русской книги, историей культуры, оправдано и полезно.

Книга адресуется широкому кругу работников СМИ, исследователям-книговедам, студентам будущим редакторам и журналистам.

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

ОТ АВТОРА

 

ИСТОРИЯ РЕДАКТИРОВАНИЯ В СИСТЕМЕ КНИГОВЕДЧЕСКИХ ДИСЦИПЛИН

 

ТРАДИЦИИ ДРЕВНИХ КНИЖНИКОВ

 

ПЕРВЫЕ ПЕЧАТНЫЕ КНИГИ. ИВАН ФЕДОРОВ КАК РЕДАКТОР

 

РЕДАКТОРСКАЯ ПОДГОТОВКА КНИГ В XVII ВЕКЕ

 

ИЗ ИСТОРИИ РЕДАКТИРОВАНИЯ РУССКИХ УЧЕБНИКОВ ГРАМОТЫ

 

КНИГА В ЭПОХУ ПЕТРА I

 

РАЗРАБОТКА ОСНОВ РЕДАКТИРОВАНИЯ В XVIII ВЕКЕ

 

Н.И. НОВИКОВ – ИЗДАТЕЛЬ И РЕДАКТОР

 

АВТОРСТВО, ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА, ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ПРОЦЕСС ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII ВЕКА

 

РЕДАКТОР В АЛЬМАНАХЕ, ЖУРНАЛЕ И КНИГЕ НАЧАЛА XIX ВЕКА

 

A.C. ПУШКИН – РЕДАКТОР

 

РЕДАКТОРСТВО H.A. НЕКРАСОВА И М.Е. САЛТЫКОВА-ЩЕДРИНА

 

П.А. ЕФРЕМОВ – РЕДАКТОР «СОЧИНЕНИЙ» РАДИЩЕВА

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Ольга Седакова. Церковнославянский язык в русской культуре

by ankniga
Актовая лекция, прочитанная в Свято-Филаретовском институте 2 декабря 2004 года.
Тема небольшой лекции, которую я хочу в этот торжественный день предложить вашему вниманию, – «Церковнославянский язык в русской культуре». Я думаю, для собравшихся здесь это весьма актуальная тема, особенно в связи со спорами о современном богослужебном языке, которые ведутся последние годы. Как вы прекрасно знаете, само существование церковнославянского языка в качестве языка литургического началось с острой полемики. Реальная история утверждения кирилло-мефодиевских текстов в Риме (беспрецедентное – и вплоть до Реформации оставшееся единственным прецедентом – введение нового народного языка в литургический обиход!) изучена итальянскими славистами (Риккардо Пиккио, Бруно Мериджи); насколько мне известно, их исследования до сих пор не переведены на русский.

Итак, церковнославянский язык как новый язык богослужения возник в буре полемики – и не раз вокруг него поднимались новые и новые споры, в том числе и ставящие под вопрос благотворность этой начальной инициативы (ср. мнение Г. Федотова). Но я хотела бы сегодня говорить о церковнославянском языке по возможности отстраненно от полемики, и прошлой, и новой. Я хотела бы попытаться представить вам – совсем вкратце – филологический, исторический очерк этого уникального в своем роде языка и поделиться собственными впечатлениями о нем, о том его образе, который сложился у меня в уме за многие годы занятий: преподавания (домашнего преподавания еще в советские годы) и составления словаря церковнославянско-русских паронимов (по кругу богослужебных текстов и по текстам Священного Писания).

Церковнославянский язык принадлежит не только собственно церковной истории, но всей истории русской культуры. Многие черты нашей культуры и, как это называют, национального менталитета можно связать с тысячелетним сильным присутствием этого второго, «почти родного», «почти понятного» языка, «священного языка», употребление которого ограничено исключительно богослужением. Любая, самая краткая цитата на церковнославянском языке (об этом я скажу позже) сразу же привносит с собой всю атмосферу храмового богослужения; эти слова и формы приобрели как будто особую вещественность, уподобившись храмовой утвари, предметам, изъятым из бытового пользования (как, например, оклад иконы, свободное использование которого современным художником выглядит скандальной провокацией, чему мы недавно стали свидетелями). Впрочем, отношение к церковнославянским цитатам в бытовом применении мягче: такие заведомо «неуместные» цитаты переживаются как особая игра, отнюдь не пародирующая священный текст, как особый комизм, не предполагающий ни малейшего кощунства (ср. «Соборян» Н. Лескова); однако играющие в эту игру отлично знают ее границы1.

В сопоставлении с церковнославянским, в контраст к нему русский язык воспринимался как язык профанический, не просто нейтральный2, а «поганый» (в говорах сохранились некоторые следы этого уничижительного значения «русский»: владимирское «обрусеть» – значит опуститься, перестать следить за собой), недопустимый для выражения духовного содержания. Естественно, эта разница статусов смягчилась после создания литературного русского языка – но не исчезала до конца (ср. возмущение изложением богословских тем на светском языке, в формах светской поэзии: свт. Игнатий Брянчанинов об оде «Бог» Державина).

Вообще говоря, церковнославянский язык принадлежит не только русской культуре, но всей культурной общности, которую принято называть Slavia Orthodoxa (православное, или кириллическое славянство), то есть восточным и южным славянам (после того, как он покинул свою западнославянскую моравскую колыбель). В каждой из этих традиций церковнославянский был вторым языком (то есть тем, который осваивают не органически, как родной язык, а путем особого изучения), письменным, сакральным языком (о чем мы уже говорили), своего рода славянской латынью. Он, как латынь, был в замысле наднациональным языком, о чем часто забывают (переводя с церковнославянского как с чужого «русского» на свой, скажем, украинский – или же считая его, как в Болгарии, «староболгарским»).

И сразу же нужно отметить его отличие от латыни. Латынь была языком всей цивилизации. Латынь использовалась в деловой письменности, в светской литературе, в бытовом обиходе образованных людей, устном и письменном, – одним словом, во всех тех областях, где всегда действует литературный язык. Что касается церковнославянского, его употребление с самого начала было жестко ограниченным: богослужебным. На церковнославянском никогда не говорили! Ему нельзя было обучать так, как обучали латыни: предлагая ученику составлять простейшие фразы, переводить какие-то фразы с родного языка, типа «мальчик любит свой дом». Таких новых фраз просто не должно было быть! Они принадлежали бы жанру, который церковнославянский исключал. Упражнениями здесь могли бы быть только задания составить новый тропарь, кондак, акафист и т.д. по заданным образцам. Но очень маловероятно, чтобы такое происходило.

Этот второй язык, «славянская латынь» (со всеми уже сделанными и многими другими уточнениями) был в каждой из славянских стран очень близко родствен первому говору, vernacula, «простой мове». Настолько близким, что он создавал у болгарина, у русского, у серба впечатление понятности, не требующей специального обучения. Или почти-понятности: но смутность смысла церковнославянских текстов человек объяснял себе как «священную темноту», необходимую для богослужебного текста.

Впечатление это, однако, было и остается ложным, потому что по своей сути церковнославянский – другой язык. Подчеркнем: другой не только по отношению к современному русскому – но и в неменьшей мере к древнерусским говорам. Однако «другость» его была уникальной: не столько грамматической или словарной, сколько семантической, смысловой. Мы знаем, что церковнославянское «живот» – не то, что современный русский «живот»: это «жизнь». Но и в древнерусских говорах «живот» значил не «жизнь», а «имущество, пожитки». Церковнославянский был, как об этом хорошо сказал историк русского языка Александр Исаченко, по своему существу греческим языком… да, странным метемпсихозом греческого языка в плоть славянских морфем3. Действительно, корни, морфемы, грамматика были славянскими, но значения слов были во многом греческими (вспомним, что изначально все богослужебные тексты – переводы с греческого). Исходя из своей языковой компетенции, человек просто не мог понять этих значений и их комбинаций. Изучив другой, скорее всего, греческий язык славянин, несомненно, не имел бы этих смысловых иллюзий (и до сих пор прояснить некоторые темные места славянских текстов можно единственным образом: обращением к греческому оригиналу). В связи с этим можно понять и те споры, которые возникли при утверждении славянского богослужения. Не опасно ли вводить этот новый, в замысле Учителей Славянских более «простой» язык (одним из аргументов перевода на славянский была «простота» – некнижность – славян: «мы же, славяне, – проста чадь», как писал моравский князь, приглашая свв. Кирилла и Мефодия)?

Одним из аргументов противников нововведения было именно то, что он будет менее понятен, чем греческий, или мнимопонятен. Противники славянского богослужения ссылались на слова ап. Павла о говорении на языках: «Говорящий на (новом) языке, молись о даре истолкования». Новый язык будет непонятен именно потому, что он слишком близок – и значит при этом другое.

Я уже говорила о том, что церковнославянский язык окружен множеством разных дискуссий и споров. Один из них – это неразрешенный спор Болгарии и Македонии о том, какой говор положен в основание церковнославянского языка: болгарский или македонский. Мне представляется, что это по существу не слишком существенно. Совершенно очевидно, что за основу был взят какой-то южнославянский диалект, известный Солунским Братьям. В языке самых ранних кодексов отмечают и болгарские, и македонские черты, и сверх того, вкрапления моравизмов и непереведенные греческие слова (как петух, который почему-то так до сих пор так и остался «алектором» в евангельском повествовании)…

Но существо дела не в этом, потому что на самом деле этот материал, материал дописьменного племенного языка был только материалом, речевой плотью, в которую переводчики, равноапостольные Кирилл и Мефодий, вдохнули совершенно другой, новый, греческий дух. Их обыкновенно называют создателями славянской письменности: на самом деле вполне справедливо назвать их создателями литургического славянского языка, этого особенного языка, похожего на который, насколько я представляю, нет4. И поэтому, когда кирилло-мефодиевский язык называют, допустим, древнеболгарским, древнерусским, древнемакедонским, такая национальная атрибуция несправедлива; во всяком случае, в любое из этих определений необходимо вставить еще одно слово: древне-церковно-болгарский, древне-церковно-русский, потому что это язык, созданный в церкви и для церкви. Как мы говорили, исключительно для церковного употребления. Его уникальной функциональной чистотой гордились древнерусские книжники. В трактате Черноризца Храбра «О письменех» превосходство славянского аргументируется тем, что другого такого чистого языка нет. На нем не писали грамоты, государственные постановления, светскую поэзию; на нем не вели праздных обыденных бесед – на нем только молились Богу. И это свое свойство церковнославянский язык сохранил до нынешнего времени.

Современный богослужебный язык – плод долгой эволюции староцерковнославянского языка. Этот язык принято в филологии называть синодальным. Окончательную форму, относительную нормированность он приобрел приблизительно к XVIII веку. Почти обо всем в его истории мы можем говорить только приблизительно, потому что эта история до нынешних времен практически не изучалась филологами, которые относились к этим изменениям с определенным пренебрежением – как к «порче» первоначального, чистого языка. Это характерно для XIX века, настоящим и ценным в народной культуре считать самое древнее, первоначальное. Эволюция языка виделась как его порча: с ходом времени церковнославянский приближается к русскому, русифицируется и тем самым теряет свою лингвистическую идентичность. Поэтому, если что преподавали филологам и историкам, то только язык самых древних кодексов, близких ко времени Кирилла и Мефодия. Однако развитие этого языка было отнюдь не деградацией, он – в связи с переводами новых текстов и потребностями в расширении богословского словаря – обогащался, он развивался, но это всё осталось совершенно не изучено. Чтобы оценить размах изменений, достаточно положить рядом два текста одного эпизода: в версии Зографского кодекса – и современного богослужебного Евангелия. Путь от этого начала к настоящему положению вещей лингвистикой не описан.

Можно отметить парадоксальный характер эволюции староцерковнославянского: этого развития в принципе не должно было быть! Первоначальный демократический, просветительский пафос свв. Кирилла и Мефодия, стремившихся приблизить Св. Писание и богослужение к культурным возможностям новых христианских народов, сменился другим, консервативным, который оставался ведущим в течение многих веков: требуется всеми силами хранить все в том виде, в каком это нам передано, любая новизна подозрительна как отступление от канона (ср. выстроенную Р. Пиккио для русского Средневековья цепочку: православие – правомыслие – правописание; достаточно вспомнить судьбу св. Максима Грека, которому – в качестве догматической ошибки – вменялось неправильное употребление форм прошедшего времени, аориста и перфекта). Тем не менее, русификация славянского происходила и происходит доныне, причем не в форме организованных «справ» и реформ (как известно, каждая попытка такой справы сопровождалась печальными последствиями, расколами и человеческими жертвами), а исподволь, в форме упрощения текстов для певчих и под.

Но вернемся к отношениям церковнославянского и русского. Эти отношения (так же, как так церковнославянского и разговорного болгарского или сербского, однако ими я не занималась и поэтому не могу говорить с уверенностью) описываются Борисом Андреевичем Успенским как диглоссия. Диглоссия, а не двуязычие (то есть параллельное существование двух языков). Ситуация диглоссии – это такая ситуация, в которой есть два языка, но носителями они воспринимаются как один. В их восприятии это один и тот же язык в двух формах («высшей» и «низшей», нормированной и свободной), причем употребление двух этих форм – взаимоисключающее. Там, где употребляется одна форма языка, другая невозможна, и наоборот. Нельзя, категорически нельзя употреблять «поганый» русский в храмовом богослужении (так это было в средневековье) и точно так же нельзя употреблять сакральный церковнославянский в быту. И это второе было бы воспринято как кощунство. Такая ситуация, диглоссия, известна не только в славянском и не только в христианском мире (ср. сопротивление некоторых религиозных движений иудаизма бытовому употреблению иврита). Обычно диглоссия действует там, где между двумя языками устанавливаются иерархические отношения: один язык – священный, другой – профанный5.

Что касается понятности церковнославянского, то, видимо, он никогда не был совершенно понятным без особой подготовки (а часто и после нее: ведь грамматики и словари этого языка появляются очень поздно, а обучение исключительно по текстам не гарантирует понимания всех контекстов). У нас достаточно много свидетельств о том, что он не был понятен в XIX веке. Хотя бы знаменитая сцена молебна в «Войне и мире», где Наташа Ростова понимает «миром Господу помолимся» как «всем миром помолимся Господу», «о свышнем мире» – как о «мире среди ангелов»…

Неудивительно, что церковнославянских оборотов не понимали дворяне и крестьяне, но часто их не понимали и духовные лица. Свидетельство тому – проповеди, в том числе и проповеди прославленных деятелей русской Церкви, в которых толкования отдельных стихов основаны на простом недоразумении. Например, проповедь на стих Псалма: «возьмите врата князи ваша»: следует рассуждение о том, почему именно «князи» должны «взять врата», исходя из русских значений этих слов, тогда как «возьмите» значит по-славянски «поднимите», а «князи» – деталь конструкции ворот. Примеры таких глубокомысленных непониманий можно коллекционировать, но это не слишком интересно.

Тем более не стоит удивляться, что язык богослужения непонятен нашим современникам, которых не обучали даже так, как учили наших бабушек (читать тексты, запоминать их наизусть) и которые, как правило, не изучали классических языков. Ведь знакомство с классическими языками чрезвычайно помогает понимать эти тексты: стихотворные инверсии гимнографии, перестановки слов, грамматические конструкции – все, что совершенно не свойственно живым славянским наречиям и что внесено из греческого.

Но самое трудное для неподготовленного восприятия – это все же не синтаксис, а семантика, значения слов. Представим себе переводческую задачу равноапп. Кирилла и Мефодия. Им нужно было передать смыслы, для которых еще не было слов! Славянские говоры не выработали всех тех значений, которые были необходимы для передачи богослужебных текстов и текстов Писания. В эти значения вложены века греческой мысли и еврейской книжности. Славянское слово, дописьменное, ничем похожим не располагало.

Мы можем себе представить переводческую работу Кирилла и Мефодия таким образом: они брали греческое слово, которое совпадало с каким-то славянским в своем «нижнем», вещественном значении, и как бы сцепляли два эти слова «на вырост». Так, славянское «дух» и греческое «pneuma» соединены в своем «нижнем» значении – «дыхание». И дальше в славянском слове как бы нарастает вся смысловая вертикаль, то содержание «духа», которое развито греческой цивилизацией, греческим богословием. Надо заметить, что русские говоры так и не развили этого значения. «Дух» в говорах означает только «дыхание», или «жизненную силу» («у него духа нет» – значит «он скоро умрет», жизненной силы нет). Поэтому исследователь народных верований столкнется с тем, что «душа» там (вопреки церковному представлению о теле, душе и духе) выше «духа»: «дух» присущ всему живому, с «душой» дело сложнее: «одним духом живут разбойники, потому что душа их уже при жизни в аду», так рассуждает носитель традиционных верований, основанных на «первом», устном языке.

Язык, который получился в результате таких смысловых прививок, можно назвать в определенном смысле искусственным, но совсем в ином роде, чем искусственно созданные языки типа эсперанто: он выращен на совершенно живой и реальной словесной основе – но ушел от этого корня в направлении «небес» смысла, то есть, непредметного, концептуального, символического, духовного значения слов. Очевидно, он ушел в эти небеса дальше, чем собственно греческий, – и почти не касается земли. Он воспринимается не то чтобы как целиком иносказательный – но как относящийся к иной реальности, наподобие иконы, которую не следует сопоставлять с предметной реальностью, натуральной перспективой и т. п. Я позволю себе выразить такое предположение: это его «небесное» качество очень уместно в литургической гимнографии с ее созерцательным, «умным» (в славянском смысле, то есть, невещественным) содержанием, с ее формой, составляющей аналог иконописной форме («извитие словес», ploke) – и часто это же качество не дает почувствовать прямоту и простоту слова Св. Писания6.

Еще одно свойство церковнославянского языка: он подчиняется не чисто лингвистическим законам. Некоторые особенности его орфографии и грамматики обоснованы доктринально, а не лингвистически: например, разные орфограммы слова «ангел» в значении «ангел Божий» или «дух зла». Или же слово «слово», которое в «простом» значении «слова» относится к среднему роду, но в значении «Бог Слово» склоняется по мужскому роду, и так далее. Как мы уже говорили, сами грамматические формы осмысляются доктринально.

В этой тысячелетней ситуации диглоссии и коренится проблема перевода на русский язык. Казалось бы, почему это так трудно или недопустимо, если эти тексты уже переведены на французский, финский, английский и переводы реально действуют в литургической практике православных церквей? Почему же так трудно с русским?

Именно потому, что эти два языка воспринимались как один. И те средства, те возможности, которыми располагал церковнославянский, русский у себя не развивал. Он передоверил славянскому языку всю область «высоких» слов, всю область высоких, отвлеченных и духовных понятий. И затем, при создании литературного русского языка, церковнославянский словарь просто заимствовался для его «высокого стиля». С тех пор, как сформирован литературный русский язык, церковнославянский словарь введен туда как высший стиль этого языка. Разницу между церковнославянскими и русскими словами мы ощущаем как стилистическую – и жанровую. Замена славянизмов русизмами дает эффект сильного стилистического снижения. Вот пример, который приводил мой учитель, Никита Ильич Толстой: он переводил целиком составленную из славянизмов фразу «устами младенца глаголет истина» на русский: получалось: «ртом ребенка говорит правда». Здесь еще как будто ничего страшного не происходит, но мы чувствуем неловкость, как если бы стихи Пушкина «Я вас любил…» были бы переведены на молодежный жаргон («Я от тебя типа балдел»). Это очень трудно преодолимая проблема: церковнославянский язык навсегда связан для нас с высоким слогом, с торжественным красноречием; русский – нет, поскольку он ему отдал эту область. Кроме того, все церковнославянские слова, вопреки их реальному значению, всегда воспринимаются как отвлеченные. «Ворота» – это простые ворота, предмет обихода: «врат» в обиходе нет, «врата» располагаются в иной, умопостигаемой или символической реальности (хотя вопреки всему откуда-то появился футбольный «вратарь»). «Глаза» – это физические глаза, «очи» – это, скорее всего, очи нематериальные («очи ума») или необычайно прекрасные одухотворенные глаза. И если нарушить такое распределение и сказать «царские ворота» или «невещественными глазами он посмотрел» – это будет очень смелый поэтический образ.

Для переводчиков на русский язык это наследство диглосcии мучительно. Когда имеешь дело с серьезными возвышенными текстами, с европейской поэзией – Данте или Рильке – где может появиться ангел, мы невольно и автоматически славянизируем. Но в оригинале нет этого, нет этой языковой двухъярусности, там одно и то же слово, скажем, «Аuren», это и «очи» и «глаза». Нам же приходится выбирать между «очами» и «глазами», между «устами» и «ртом», и так далее. Мы не можем сказать об устах ангела «рот» и об очах его – глаза. О возвышенном на русском языке мы привыкли говорить славянизмами. Конечно, попытки «обмирщить» литературный и поэтический язык были, и одна из них – это евангельские «Стихи из романа» Пастернака, где отчетливо и намеренно происходящее передано русскими словами и прозаическим синтаксисом:

И так погрузился Он в мысли свои…

Но обычно поэты не решаются на такое. Это отчасти похоже на то, как если бы иконный образ писали в импрессионистической манере. Во всяком случае, это выход из храма под открытое небо языка.

Причина семантических расхождений русского и церковнославянского слова чаще всего заключается в том, что в основе славянского лежит значение того греческого слова, которое первые переводчики связали со славянской морфемой, и которое не может быть известно носителям славянского языка, если они не получили соответствующего образования. Иногда таким образом вошли и навсегда остались в славянском языке простые переводческие недоразумения. Так, например, слово «пища» в значении «наслаждение» («рай пищи», «пища нетленная») и «пищный» в значении «сладостный» («рай пищный») возникло от смешения двух греческих слов: «trophe» и «truphe» – «пища» и «наслаждение». Такого рода примеры можно умножить, но далеко не все сдвиги объясняются из греческого субстрата. Почему, например, греческому eleison, «помилуй», в славянском часто соответствует «очисти»?

Но, каковы бы не были причины расхождений, такие «двойные» слова, входящие и в русский, и в церковнославянский, чаще всего и затрудняют понимание церковнославянских текстов. Здесь человек уверен, что ему всё понятно: ведь это слово – скажем, «губительный» – он прекрасно знает! Слово «гобзует» он посмотрит в словаре – но зачем узнавать там значение «губительства»? А слово это означает эпидемию, заразный недуг.

Преподавая, я проводила небольшие эксперименты: я спрашивала людей, которые знают эти тексты наизусть, и даже читают их в храмах: «А что это значит?» Не в символическом, не в каком-то дальнем смысле – в самом простом: что здесь говорится? Первой реакцией обычно было удивление: а что тут понимать? все ясно. Но когда я всё-таки настаивала, чтобы это передали другими словами, то часто оказывалось, что тот или этот оборот понимается прямо наоборот! Я повторяю, я говорю только о буквальном значении. Вот один из моих любимых примеров – слово «непостоянный» («astatos» по-гречески) «яко непостоянно величие славы Твоея». И вот все спокойно объясняли: ничего странного, конечно, оно изменчивое. Когда же я говорила: «Но величие Божие не может быть изменчиво, оно всегда то же», это вводило в замешательство. На самом деле, славянское «непостоянно» ничего общего с «изменчивостью» не имеет, это русское значение. По-славянски это значит: то, против чего нельзя «постояти», выстоять. То есть «невыносимое», неодолимое величие. Из слов такого рода и составлен мой словарь – первый в этом роде, поскольку таких выборочных словарей церковнославянского языка еще не было. Это первая попытка, и я предпочла назвать то, что сделала, не «словарем», а «материалами к словарю».

Начиная собирать этот словарь, я предполагала, что в него войдет несколько десятков слов, вроде всем здесь известных «живот» или «позор». Но оказалось, что там больше двух тысяч. И это далеко не конец сбора материала – это скорее начало.

Диапазон расхождений этих церковнославянских значений с русскими может быть разным: резким, вплоть до противоположного, как в «непостоянном» – или очень мягким и тонким, который можно не заметить. Таким, как, например, в слове «тихий». «Тихим и милостивым вонми оком». Славянское «тихий», в отличие от русского, имеет в виду не акустическую слабость (как русское «тихий» – негромкий) и не пассивность (русское «тихий» в противопоставлении бойкому, агрессивному). Славянское «тихий» противопоставлено «грозному», «угрожающему», «штормовому». Как тишина на море, штиль, отсутствие бури. «Тихий» – это такой, в котором нет угрозы. И, кроме того, слово «тихий» может передавать греческое «радостный», и не только в молитве «Свете тихий». «Тиха бо дателя любит Бог»: Бог любит того, кто подает милостыню с радостью.

И еще одно слово, тоже очень важное, в котором смещение по сравнению с русским как будто не слишком значительное – слово «теплый». Славянское «теплый» – не «умеренно горячий», как русское»: это как раз «очень горячий», «жгучий» – и отсюда: «ревностный». «Теплый молитвенник» – горячий, ревностный молитвенник. При этом привычка понимать «тихий», «теплый» в русском смысле во многом и создала образ православия. Что такое православие как стилистика, как образ? На ум сразу же придут образы «тишины» и «теплоты» – в этих самых, как бы неправильно понятых значениях. И таких слов немало, и что с ними делать? Это вопрос, я бы сказала, общеисторический, общекультурный. В какой-то момент историк выясняет, что изначальное значение того или другого изменено, и в таком измененном, искаженном виде продолжается много веков. Что здесь делать? Настаивать на возвращении к правильному началу? Но само это искажение может быть плодотворным, может принести интересные плоды. В конце концов, оно уже часть традиции. И я бы очень осторожно смотрела на такие вещи, потому что они и составляют традицию, большую традицию восприятия восточного православного христианства, даже если она возникла из простого лингвистического недоразумения.

Такого рода непонимание, или понимание славянских слов в русской перспективе разделяют и те, кто переводит православное богослужение на другие языки. Я смотрела английские, немецкие, итальянские переводы – и увидела, что в предсказуемых местах всё понято именно так. Например, «Умиление» (иконографический тип) везде будет переведено как «нежность», «растроганность» (Tendresse, Tenerezza и под.) Тогда как «умиление» («katanyksis») – это «сокрушение» или «помилование», а вовсе не «нежность». И вместе с тем, привычка примысливать к славянскому русское «умиление», невольную растроганность, и русское «умильный», трогательный (славянское: приводящий в сокрушение) – это привычка, дорогая нам. Уточнение значений, с одной стороны, необходимо для понимания, а, с другой стороны, здесь необходима особая деликатность, чтобы не отменять того, что так дорого, что вошло уже и в светскую культуру. Что навсегда помнится как родной образ.

Церковнославянский язык, в конце концов, представляет собой – я думаю, много веков представляет собой – не столько язык, сколько текст. Он не работает как язык, как порождающая реальные новые высказывания структура. Он и есть высказывание. Весь объем церковнославянских текстов, все тексты на церковнославянском языке – это своего рода один текст, одно огромное и прекрасное высказывание. Самой малой цитаты из него достаточно, чтобы вызвать весь образ церковного богослужения, его благовоний, тканей, огней в полутьме, мелодических оборотов, его изъятости из линейного времени… всего, что связано с плотью богослужения. Для этого достаточно не только цитаты – минимального знака этого языка, какой-нибудь грамматической формы, в том числе, и неправильной формы. Как у Хлебникова:

Синеют ночные дорози.

«Дорози» – такой формы от «дорога» не существует и, тем не менее, эти неправильные «дорози» (собственно, одна буква «з» на месте «г») сразу же вводят нас в мир православного духа, православной стилистики.

Итак, этот язык во многом и создал образ русского православия, «тихого» и «тёплого». Можно долго говорить и о том, как он влиял и вообще на российскую культуру. Что значит и что влечет за собой эта привычка к двуязычию, понятому как одноязычие, эта очень сложная психологическая установка. Что значит и что влечет за собой многовековая привычка принимать священное слово, знать его наизусть и не затрудняясь его «темнотой», «полупонятностью». От такого слова не привыкли требовать полной отчетливости: что от него ожидается – это сила. Священное слово – сильное слово. И русское обыденное слово как бы заведомо этой силой не обладает. Оно может приобрести ее в поэзии – но здесь, как говорится, должен «человек сгореть», должен действовать личный гений.

Церковнославянское слово обладает этой силой как бы само по себе, без своего Пушкина или Блока. Почему, откуда? вряд ли мы ответим на этот вопрос. Похожие впечатления я слышала от католиков, которые рассказывали мне совсем недавно, как какой-то экзорцист читал молитвы по латыни, и они действовали: как только он произносил их в переводе на французский язык, они переставали действовать. Так воспринимается церковнославянский язык: как сильный, властный язык. Не язык, собственно, а текст, как я говорила. Конечно, на нем создавались – составлялись – и новые тексты, но вряд ли это можно назвать сочинением. Это мозаика из осколков уже существующих текстов, составленная в новом порядке по законам жанра: акафиста, канона… Сочинить новое произведение на церковнославянском языке невозможно – новое по нашим понятиям нового. Сила церковнославянского слова близка магической – и она сохраняется в любой цитате – и в такой, где ничего собственно церковного, богослужебного не предполагается. Как, например, в «Стихах к Блоку» Марины Цветаевой:

Ты проходишь на запад солнца,
Ты увидишь вечерний свет.
Ты проходишь на запад солнца,
И метель заметает след.
Мимо окон моих – бесстрастный –
Ты пройдёшь в снеговой тиши,
Божий праведник мой прекрасный,
Свете тихий моей души.

Вызванная несколькими инкрустациями, взятыми из нее, молитва «Свете тихий» в этих стихах играет всеми своими свойствами священного, прекрасного, таинственного слова.

Я полагаю, что некоторые свойства русской поэзии связаны с этой народной привычкой к властному и понятийно не проясняемому священному языку. Насколько я могу судить, русская поэзия в XIX, и тем более, в XX веке гораздо легче, чем другие европейские традиции, позволяла себе фантастику слова, смещения его словарного значения, странные сочетания слов, которые не требуют какого-то окончательного «прозаического» понимания:

И дышит таинственность брака
В простом сочетании слов,

как писал молодой Мандельштам. Быть может, это кого-то удивит, но самым прямым наследником церковнославянского языка мне представляется Александр Блок, который никогда не уснащал свою речь богатыми славянизмами, как это делал Вячеслав Иванов, но сам его язык несет в себе волшебную беспредметную силу церковнославянского слова, которое внушает, не объясняя:

Эта прядь, такая золотая,
Разве не от прежнего огня?
Страстная, безбожная, пустая,
Незабвенная – прости меня!

О судьбе церковнославянского в светской культуре можно говорить много. Я остановлюсь, пожалуй, только еще на одном, очень значительном эпизоде: на поэзии Некрасова и народовольчестве. Вот где особая властная убедительная сила славянских оборотов сыграла свою роль! Участники этого движения вспоминают, что если бы они только читали статьи социалистов, написанные на «западном» «научном» языке, как у Белинского, это на них бы совершенно не подействовало. Но Некрасов, который необыкновенно богато, щедро, неожиданно ввел церковнославянский язык, нашел для идеологии народничества увлекательное слово. Длинное, сложносоставленное слово славянского:

От ликующих, праздноболтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви.

Литургический язык с его ключевыми словами – любовь, жертва, путь – оказался непреодолимо убедительным для молодежи того времени. Он истолковал им их дело как «святую жертву», как продолжение литургии.

Я только упомяну о еще одной псевдоморфозе церковнославянского – официальном языке сталинской пропаганды, состоявшем, по подсчетам лингвистам, на 80% из славянизмов (таков состав старой редакции михалковского «Гимна Советского Союза»).

И, наконец, последняя на сегодня тема: литературный русский язык. Его положение было очень сложно. «Сверху» располагался священный церковнославянский язык, совпадая с ним в зоне возвышенных, отвлеченных слов. С другой стороны, «снизу» его омывало море живых говоров, в отношении к которым он сам напоминал церковнославянский. Это чувствовали все русские писатели, вплоть до Солженицына: русский литературный язык как будто бесплотен, абстрактен, безличен – в сравнении с ярким, вещным словом народных живых говоров. У русского писателя до определенного времени было три возможности, три регистра: нейтральный литературный язык, высокий церковнославянский и живое, играющее слово говоров. У нормативного советского писателя уже не было ни церковнославянского, ни литературного: спасти положение могло только слово говоров.

Литературный русский язык, о котором уже упомянутый Исаченко написал в свое время скандальную статью (по-французски) «Русский ли литературный русский язык по своему происхождению?» И ответил: «Нет, это не русский язык, это церковнославянский язык: он так же отлит по образу церковнославянского, как церковнославянский – по образу греческого». Я опускаю его аргументы, но в самом деле, литературный русский язык отличается от говоров подобным образом, как – со всеми mutatis mutandis – отличался от них церковнославянский. Это во многом другой язык. Кстати, в документах Собора 1917 года, изданных о. Николаем Балашовым, мне встретилась замечательная заметка кого-то из участников дискуссии о богослужебном языке, касающаяся «непонятности» церковнославянского. Автор (я, к сожалению, не помню его имени) замечает, что язык современной ему беллетристики, журналистики не менее непонятен народу, чем церковнославянский. И в самом деле, литературный язык совершенно так же непонятен носителю русского говора, если тот не получил определенного образования. Это «непонятные», «иностранные» слова (не только варваризмы, которые литературный язык в отличие от консервативных говоров легко вбирает в себя – но и собственно русские слова с другой семантикой, которая не возникают непосредственно из самого языка, из самих говоров). Да, словарь литературного языка в огромной своей доле представляется людям, не получившим определенного образования, по грамматике – русским, по смыслу – иноземным. Я думаю, что всем приходилось встречаться с этим, разговаривая с человеком, который может переспросить: а как это по-нашему, то, что ты сказал? Литературный язык для них как бы иностранный, и таким образом он несет в себе свойства церковнославянского языка, его беспредметность, его надбытность.

Вот, собственно, и всё, что я могла бы сегодня рассказать вам о церковнославянском языке в русской культуре, хотя это тема бесконечная. Это разговор о великом сокровище нашей культуры, утратив которое, мы потеряем связь не только с церковнославянскими текстами, но и со светской русской словесностью трех последних веков. И это разговор о сокровище, которое с самого начала несло в себе известную опасность: сильное, прекрасное, внушающее, но не толкующее, не истолковываемое слово.


1 И в наше время мы можем встретить шутки такого рода: так говорят люди, у которых множество церковнославянских оборотов не просто хранится в памяти, но вошли в их плоть и кровь. Так говорила моя бабушка. Глядя на пьяного пастуха, который шел, волоча кнут, отстав от стада и разыскивая в траве потерянные часы, она задумчиво сказала: «Се пастырь добрый». Когда вновь загоралось отключенное электричество, она говорила: «Свет Христов просвещает всех». Утром она приветствовала меня: «Явилась еси!». Нужно заметить, что мне такие цитаты представлялись слишком смелыми: эти слова никогда не были для меня настолько своими, как для нее и героев Лескова.

2 В связи с характерным для средневековой русской культуры принципиальным отсутствием нейтрального поля, отсутствием третьего, «среднего» в отношении полюсов «или – или», то есть с ее радикально дуалистическим характером, отмеченным исследователями (Ю.М.Лотман, Б.А.Успенский).

3 Удивительно, как совсем еще молодой А.С.Пушкин уловил греческую природу этого языка: «Судьба его (славяно-русского языка) была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. … Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей». – О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А.Крылова (1825).

4 Существенные смысловые сдвиги в языке, на который переводят, при встрече очень разных традиций вообще естественны. Исследователи греческого языка Септуагинты отмечают такие преображения греческих слов, означающих «святой», «праведный», «дух»: в них вложено иное значение, выработанное в библеййском языке. При всей значительности этого, собственно религиозного поля греческого словаря разница с кирилло-мефодиевской работой огромна: здесь пришлось преображать почти всю словарную наличность славянских говоров (не говоря о необходимости словотворчества, создания сложносоставленных слов, композит, калек и т.п.).

5 Ряд славистов считает теорию Б.А.Успенского упрощением. Н.И. Толстой на материале сербской письменности предложил картину пирамиды текстов: на вершине ее – совершенно чистые церковнославянские литургические тексты, затем примесь народного языка возрастает – в проповедях ее больше, в летописях еще больше и т.п. Чисто народное основание пирамиды – устные говоры. Эта более сложная картина распределения двух языков, тем не менее, не отменяет принципального положения вещей, диглоссического распределения двух языков в связи со статусом текста.

6 Так, один современный переводчик греческого богослова (переводчик на русский язык, естественно) написал такую фразу: «Бог хочет всем спастися». Редактор возразила: почему же не по-русски? «чтобы все спаслись». Или тогда уж все по-славянски «хощет». Так переводчик не решился употребить русский оборот – именно потому, что это прямое и слишком сильное выражение! Неужели так: чтобы все спаслись? Переводчику, видимо, этого совсем не хочется – но в собственном благочестии, в том он при этом уверен. Церковнославянский окружает наше сознание некоторым щадящим облаком: цитата не становится экзистенциальным высказыванием «от себя лично».


Theme by Ali Han | Copyright 2020 Книга | Powered by WordPress